Застава на Аргуни.

   
Николай Иванов


На левом берегу пограничной Аргуни приютился небольшой, в полсотни дворов, поселок Кирпичный утес.
С трех сторон обложенный дремучей тайгой и сопками, Кирпичный утес значительную часть года совершенно отрезан от мира и живет тревожной пограничной жизнью. Единственная улица поселка почти всегда безлюдна. Даже у правления колхоза и то редко встретишь человека. Зиму и лето жители проводят в тайге, в разбросанных по тыловым падях заимках и в охотничьих зимовьях. Там они промышляют зверя, выращивают небогатые урожаи ярицы, гречихи, ячменя, заготавливают для сплава строевой лес Разве что в дни праздников да иногда в летнюю навигацию собираются они в поселке, чтобы немножко отдохнуть, пополнить запасы с проходящих по реке судов, справить кое-какие дела по домашности.
Здесь, на окраине поселка, стоит пограничная застава Стрелка. С наблюдательной вышки, примостившейся на крыше казармы, точно аист на длинных ногах, хорошо видны бескрайние дали Маньчжурии, темно-синие валы хинганских сопок.

Начальником на Стрелке уже второй год лейтенант Торопов — рослый белокурый парень. Его светлое лицо от солнца и жгучих забайкальских морозов давно уже потемнело и теперь почти ничем не отличалось от суровых, словно задубленных лиц коренных жителей этого края.
Последнюю неделю начальник заставы нервничал, был раздражителен и порывист. С тех пор как уехали на фронт кадровые пограничники, Торопов, можно сказать, не уходил с границы С утра он ездил на фланги, днем рыскал по колхозным заимкам — расставлял членов бригады содействия на наиболее важных направлениях, ночью проверял службу тех немногих нарядов, которые удавалось наскрести из бойцов, оставшихся на Стрелке. От постоянного недосыпания и переутомления лейтенант похудел, стал мрачным и неразговорчивым.
Его бесила наглость японцев. За последние дни «нейтральные» соседи так распоясались, что молодой начальник заставы начал уже терять самообладание. Позавчера они обстреляли наряд сержанта Борзова, двигавшийся дозором на левом фланге. Вчера выбросили на русский берег кипу контрреволюционных листовок, в которых звали жителей пограничной полосы в эмиграцию, обещали райскую жизнь в Маньчжурии. Участились случаи нарушения границы японскими самолетами. У Торопова чесались руки, ему очень хотелось сбить нахальных противников. Если бы не приказ командования, строжайшим образом запрещавший отвечать на вражеские провокации, он бы, видимо, давно уже поставил пулеметы на зенитные установки. Но приказ есть приказ! Торопов только скрежетал от злости зубами.
Сегодня настроение начальника упало еще больше: в утренней сводке Совинформбюро сообщалось об ожесточенных боях в центре Сталинграда.

В полдень прибыла почта. Старый сельский почтальон — вестник горя и неутешной людской скорби — ходил по домам и, виновато пряча под седыми, лохматыми бровями глаза, разносил похоронные: «Пал смертью храбрых…». В Кирпичном Утесе появились новые сироты и вдовы…
С тяжелым сердцем Торопов взялся за составление плана охраны границы. Он часто вставал из-за стола, подходил к висевшей на стене карте-десятиверстке, склонялся над панорамой участка.
— Вот и попробуй закрой! — бурчал он, перечитывая приказ коменданта об усилении охраны.
—Закроешь Грязнушку — обнажается Дербич, заткнешь Золотую речку — открывается Кривун. Хотя бы скорее молодняк приезжал!
Торопов оторвался от плана, поерошил чуб, взял с кромки стола цигарку, жадно затянулся.
Раздался телефонный звонок. Лейтенант взял трубку и облегченно вздохнул. Звонил сержант Пушин, посланный в отряд за новобранцами. Выслушав доклад, Торопов недовольно заметил:
— Медленно, медленно движетесь, товарищ сержант. Вы же знаете, сколько нас здесь осталось!..
Последние дни лейтенант много и тревожно думал о «молодняке». Это безусое, зеленое пополнение ему представлялось беспомощным и небоеспособным
Торопов часто вспоминал о лихих пограничниках, уехавших на фронт, и, не скрывая, завидовал им.
Вот и сегодня, возвращаясь с фланга через Березовый распадок, он увидел потемневший от времени срез на молодом деревце. Его оставил Семен Гайдук. Тогда они ехали верхами из Травянушки Настроение было бодрое, веселое Торопов на выезде из распадка пустил своего Пирата в карьер, выхватил клинок и полоснул им по березке. Клинок взвизгнул, от дерева отлетела длинная щепка
Гайдук догнал начальника и, показывая на слишком пологий срез, упрекнул:
— Эх, товарищ лейтенант! Разве ж так рубят? Этак можно либо холку коню срубить, либо клинок в дереве оставить. Круче, круче держать надо, на центр удара налегать, а вы кончиком захотели. С вашей силищей и не такую свалить можно. Смотрите!..

Семен натянул повод. Конь, танцуя на месте, собрался в комок, потом, посланный уверенным шенкелем всадника, стремительно рванулся вперед.
В руке Гайдука молнией сверкнул клинок Взмах, резкий щелчок — и мерзлая, в толщину руки березка вертикально воткнулась в снег.

Тогда, два года назад, Торопов готов был сгореть от стыда перед подчиненным. Сейчас же он вспоминал об этом случае с улыбкой.
— Да, с такими можно было охранять границу,— проговорил задумчиво лейтенант, склоняясь опять над планом.

В канцелярию вошел политрук заставы Панькин. Он не спеша оторвал клочок газеты, сел на окованный железом сундук, принялся крутить козью ножку.
Плотный, приземистый, с большой взлохмаченной головой, с голубыми, по-детски благодушными глазами, политрук походил на тех деревенских крепышей, которых в старое время с удовольствием нанимали в батраки. Безобидные по нраву, крепкие костью, они могли от зари до зари ходить за плугом, махать литовкой, в любую стужу ездить в извоз, делать какую угодно черную работу, лишь бы на столе был подходящий харч.
Внешне неповоротливый, мешковатый, до невозмутимости спокойный Панькин был полной противоположностью Торопову.

На Стрелке Панькин давно. Отслужив действительную, он остался на сверхсрочную. Командование послало его на курсы политсостава. Потом он опять на родную заставу. Тут же, в таежном поселке, женился на учительнице Нине Сергеевне. Так вот и живет и трудится Панькин на Стрелке, давно уже считая пограничную службу своей профессией.

Политрук сидел на сундуке, попыхивал самокруткой и как всегда чему-то улыбался.
Торопов отложил план, недовольно покосился на своего заместителя, подумал: «Все-то ты смеешься! Ни заботушки у тебя, ни печали! Хорошо быть политработником!»Эту мысль Торопов уже не раз намеревался высказать политруку, но почему-то до сих пор не осмелился.

Панькин потянулся к столу, положил перед начальником коробку с махоркой.
— Надоела! — вздохнул лейтенант. — Сейчас бы Беломорчику попробовать!
— М-да, не мешало бы… Да еще ленинградского!..
Торопов снова углубился в план. Панькин встал. заглянул через плечо начальника в черновик, прищурился. Затем он взял погранкнигу, стал сличать черновик с записями предыдущих дней.

— Не лишне бы кое-что и изменить, — испытующе поглядывая на Торопова, проговорил он. — Грязнушка — это, конечно, правильно, но не следует забывать и о других местах. Фланги плохо охраняем. Тебе не кажется, Игорь Степанович, что последнее время мы на шаблон скатываемся? Иди-ка сюда, погляди, — позвал он начальника к макету участка.
Торопов склонился над ящиком. Перед глазами раскинулась миниатюрная панорама участка, разрезанная пополам голубой лентой Аргуни. На север и юг от красной пунктирной линии, обозначавшей границу, беспорядочными грядками теснились зеленовато-бурые сопки. Местами расступаясь, они образовывали то длинные пади, то короткие, обрывающиеся у реки распадки. Светлыми змейками сбегали по ним в Аргунь десятки мелких речушек и ручейков.
За различными условными обозначениями — флажками, кружочками, стрелками, крестиками — скрывался большой, понятный пограничнику смысл.

Вот у подножья сопки вонзился на проволочке белый флажок с красным кружком. Это — японский кордон «Уда-хэ». Отсюда шли на нашу сторону шпионы, диверсанты, террористы,  провокаторы.
Перечеркнутые крест-накрест красными полосками кружочки — это места вооруженных столкновений пограничников с японо-маньчжурскими и белогвардейскими бандами.
Остроносые стрелки, нацеленные на русскую сторону, — возможные пути нарушителей границы. Большинство вражеских лазутчиков было уничтожено и задержано именно в этих местах, где протянулись стрелы.

Политрук показал на извилистый распадок, выходивший с сопредельной стороны напротив Золотой речки.
— Здесь надо иметь наряд, — сказал он твердо. По данным наблюдения, в распадке сосредоточено много китайцев, работающих на лесозаготовках.  Вчера там появлялись два японских офицера. Возвращение их обратно, в Уда-хэ, не зафиксировано.
— Это еще ни о чем не говорит  Мало ли куда ездят японцы? — возразил Торопов.
— Так-то оно так, но в журнале наблюдения отмечено, что и два дня назад японцы тоже шнырили на лесоразработках. По-моему, это надо учесть. Днем там можно держать пост наблюдения, ночью — подвижный наряд. Неплохо бы в ночное время иметь по наряду и на стыках — в падях Джелин и Бокшо. Далековато они от заставы.
— Где же взять столько людей? — спросил недовольно Торопов. — Новобранцы приедут дня через три, не раньше.

— Давай границу на след будем проверять не два раза в сутки, а только один раз.
— Не имею права! — сказал лейтенант мрачно. — Фланги всегда проверялись дважды. Приказ командования!
— Не горячись, послушай, — продолжал Панькин — В дневное время часть флангов обозревается часовым с вышки. Наряд, наблюдающий за китайцами, может обеспечить еще какую-то часть участка. В Травянушке и в верховьях Кривуна — колхозные заимки. Можно положиться па членов бригады содействия. Наряды, принимающие пол охрану стыки, будем посылать не тыловой дорогой, а берегом. Они, по-существу, и будут второй проверкой границы на след.  Пусть на этом потеряется лишняя пара часов, зато мы высвободим несколько человек для других нужд.
— Нет! Комендант узнает — голому снимет! — твердо возразил начальник заставы.  — Что ты, не знаешь Хоменко?
—  Если боишься взять на себя ответственность, позвони ему, — посоветовал Панькин.
—  Не буду! — отрезал лейтенант. — Борзов, Павличенко — правый фланг, с семи утра до двенадцати дня! — Торопов упрямо провел красную черту по командирской линейке.
— Павличенко освободи.
— Ах, я и забыл, что вам картинки нужно рисовать! — съехидничал лейтенант.
— На фланг сам схожу. — Панькин спокойно посасывал цигарку.
— Коли так — не возражаю.
— Старшину тоже не мешало бы освободить от службы, — продолжал невозмутимо политрук
— А кто наряды будет проверять? -Я… Ты…— Ну, знаешь ли! Границу ради твоих прихотей я открывать не буду! — вспыхнул Торопов.
— Остынь. Давай подумаем, — мягко, но твердо посоветовал Панькин. В глазах его горела умненькая усмешка человека, хорошо понимающего недостатки собеседника.
— И думать нечего. Война! Обстановка вон какая! А ты на такую встречу замахнулся. Не к маменьке на блины едут!
Торопов оттолкнул тетрадь с планами, встал из-за стола, потянулся за махоркой.
— Ты посуди сам, молодежь ведь едет, самая что ни на есть зеленая. Первое впечатление много значит. Мы то мужиками приходили в армию, а нынче юнцы прибывают, — все так же мягко, но настойчиво внушал Панькин.
Торопов, дымя папироской, отвернулся от политрука.
— Надо провести генеральную уборку. Истопим баньку, дадим денька два-три отдыха. Распорядился бы послать кого-нибудь на охоту. Знаешь, как пригодилась бы сейчас козочка на пельмени, — посоветовал, широко улыбаясь, Панькин.
— Слушай, Михаил Семенович, ты брось этими штучками заниматься. Комиссару буду жаловаться! — пригрозил лейтенант.
Политрук пропустил угрозу мимо ушей.
— Значит, договорились?.. Ты оставляешь в моем распоряжении старшину и Павличенко. Я присоединяю к ним повара Михеева, Нину Сергеевну. Получится неплохая хозбригада. Делаем аврал и встречаем ребят честь по чести.
—  Бери повара, дневального по конюшне и достаточно, — упорствовал Торопов. »
— Дневального нельзя, ему работы и без того хватит. Кони должны быть чистыми.

Панькин постукивал пальцем по портупее. Торопов раздраженно подошел к окну, обвел рассеянным взглядом широкий, обнесенный штакетником двор, на мгновение задержал глаз на снежной шапке, покрывавшей блокгауз, и вдруг забарабанил по раме, показывая кому-то кулак. Паникин выглянул в окошко. Часовой по заставе, прикомандированный связист Дудкин, играл с чьей-то дворняжкой. Увидев кулак, он поддел собаку ногой и, взяв как ни в чем не бывало винтовку на руку, пошел вдоль забора.
Панькин хитро улыбнулся.
Да хватит тебе поучать, знаю без тебя! — вспылил Торопов.
Чего ты кипятишься? Я же ничего не сказал, — улыбался Панькин.
— Знаю, что хотел сказать! Видишь, к чему приводит послабление? А ты доказываешь! — И словно боясь, что политрук начнет опять возражать, Торопов поспешно согласился: — Ладно,  бери. День вам  сроку! Закончим лучше план.

Через полчаса план был составлен, а политрук, похоже, уходить и не собирался. И канцелярии наступила тишина. Торопов настороженно поглядывал на Панькина из-под насупленных бровей.
—  По-моему, ты, Игорь, боишься молодняка, — задумчиво заговорил Панькин. — Потому и нервничаешь эти дни, злишься. Трусишь?
— Я… трушу? — закипел Торопов. — Чего мне трусить?
— Сомневаешься — хватит ли пороху Застава наша всегда впереди шла. Семьдесят шесть нарушителей границы задержано Стрелкой. Счет приличный.  Восемнадцать — при тебе. Неплохо. А вот что будет дальше, когда на охрану станут новички, — не знаешь. Потому и трусишь. Ходить в отстающих — не хочешь. Не привык!
Самоуверенный Торопов слушал политрука спокойно и даже чуть-чуть снисходительно, но Панькин понимал, что в душе он бушевал.
— Ну, Михаил Семенович, насчет трусости — это ты загнул. Что ни говори,а при мне Стрелка на первое место в отряде вышла, — с тонкой усмешкой превосходства заметил Торопов.
— Верно, — согласился Панькин. — Но это не только твоя заслуга.
— Не отрицаю. И твоя.
— Не себя имею в виду. Успехи Стрелки — дело не двух-трех последних лет. По-моему, тут спесь твоя ни к чему. Будь скромнее. Не забывай работу предшественников. Это они создавали дружный коллектив заставы.
Начальник заставы смотрел на Панькина исподлобья, пожалуй, даже враждебно. По тому, как мальчишески обидчиво вздрагивала его нижняя губа, чувствовалось» что он готов вот-вот взорваться.
— Но не об этом сегодня надо говорить, — продолжал Панькин. — Личный состав меняется, неизвестно еще, какие люди прибудут. Надо посоветоваться с сержантами — глядишь, что-нибудь дельное подскажут.
Панькин умолк. И вдруг Торопов засмеялся. Политрук смутился.
— Можешь не продолжать. Я понял все, что ты от меня хочешь. Кое в чем ты прав. Но обвинять меня в тщеславии — смешно!
— Ты ничего не понял!
Лицо лейтенанта помрачнело. Упрямо вздулись желваки.
— Хватит! — отрезал он. — Пора и меру знать! Панькин нахмурился и ушел…

После обеда проводив очередной наряд на границу, Торопов зашел в казарму. Он постоял несколько минут у стола дежурного, перебрал пачку красноармейских писем, подготовленных для передачи почтальону, подошел к ящику с запалами от гранат, зачем-то заглянул в аптечку.
Из ленинской комнаты донесся разговор. Торопов направился туда. В комнате он застал ефрейтора Павличенко, жену политрука Нину Сергеевну и ее четырехлетнего сына Андрейку.
Взгляд Игоря на мгновение задержался на стройной фигурке Нины Сергеевны, стоявшей на табуретке. Одетая в летний поношенный сарафан, в тапочках на голую ногу, жена политрука мыла окошко. Привстав на цыпочки, держась левой рукой за косяк, она  протирала верхнее стекло рамы. Женщина, словно почувствовав на себе взгляд, так и замерла в порыве: упругая, выгнутая спина, откинутая головка, взброшенная рука — все было устремленным вверх.
— Бог в помощь, Нина Сергеевна! — пошутил Торопов, потрепав вихрастую головку мальчика.
— У бога для праведных места много, Игорь Степанович. Присоединяйтесь к нам! — ответила Панькина, откидывая мокрой рукой прядь упавших на глаза волос Смутившись, видимо, из-за своего слишком будничного наряда, она спрыгнула с табуретки и, покраснев, прислонилась спиной к стене.
Торопову неожиданно стало радостно и весело. Захотелось остаться в этой теплой и сразу как-то посветлевшей комнате, забыть обо всех горестях и печалях, поговорить с этой всегда спокойной, общительной женщиной, поозорничать с ее сынишкой. Он готов был уже послушаться ее совета, сбросить шинель и, засучив рукава, взяться за работу, но, поборов желание, вздохнул:
— Некогда,  Нина Сергеевна. Другие дела  ждут…
Лейтенант повернулся к Павличенко. Ефрейтор лежал на полу и старательно выводил на красном материале зубным порошком:
«Больше всего, товарищи, мы должны стыдиться трусости. Все забудется: голод, холод, нужда, страдания…»
Торопов взял листок, исписанный размашистым почерком политрука, прочитал:
«…а вот трусость народ никогда не забудет. Каждый красноармеец, не зная страха и колебаний, должен идти на любой подвиг во имя славы своей Отчизны…
Александр Пархоменко».

Лейтенант взглянул на стену: на ней висело уже несколько таких крылатых изречений. В простенках между окнами красовались выдержки из воинских уставов. Раньше их здесь не было. «Давненько я сюда не заглядывал, — подумал начальник заставы. — Оказывается, тут не первый день идет работа!..»
Он посмотрел на Нину Сергеевну. Жена политрука по-прежнему стояла у стены и, прищурив глаза (точь-в-точь как Панькин), лукаво улыбалась. В уголках ее припухлых, слипшихся от жажды губ пряталась какая-то затаенная, веселая мысль.
Словно почувствовав в этой мысли что-то относящееся непосредственно к нему, Торопов отвел взгляд и суховато сказал:
—  Нина Сергеевна, вы бы лучше шли, своими делами занимались… Мы справимся сами…
— Что вы, Игорь Степанович? Это же мое, женское дело. Уроки закончились, я — свободна.  Михаил просил помочь…
Торопов кивнул на прощание и направился к двери Выходя, он услышал голос Андрейки:
— Мам, а правда, что начальник отряда приедет?
— Нет, сыночек, не начальник… Приедут молодые пограничники, хорошие ребята…
В коридоре Торопов встретил политрука По его красному лицу, закуржавевшему воротнику полушубка видно было, что он не один час провел на морозе.
— Зайди!  — пригласил лейтенант.
Политрук присел на кровать, принялся оттирать о валенки закоченевшие пальцы.
— Чертовски крепкий морозец! Градусов, однако, под сорок? — спросил он, глядя как ни в чем не бывало на Торопова.
Начальник заставы посмотрел в окошко на прибитый к  наличнику термометр, уточнил:
— Тридцать восемь!  Этак Аргунь в два дня  скует!.
Панькин неуклюжими, скрюченными пальцами свернул папироску. Комната наполнилась кислым запахом махорки, к потолку поползло густое облако дыма.
— Ты что же это Нину Сергеевну эксплуатируешь? Ей, небось, и дома работы хватает! — упрекнул Торопов.
— Надоедает ей дома. Пусть помогает, коль нравится.
Видимо, одумавшись, Торопов робко предложил:
— Может быть, вечерком с народом потолкуем? А то ведь послезавтра подъедут?..
«Ага, подействовало!» — обрадовался политрук И тут же согласился: — Не возражаю, можно посоветоваться… Кстати, ты все же позвони коменданту насчет сокращения поверок на след.
— Хорошо, позвоню. Когда соберемся?
—  Часов в восемь. В семь мне нужно встретиться председателем колхоза, хотели к Новому году для детворы что нибудь придумать.
Торопов одобрительно кивнул головой.

ГЛАВЫ: 3-4 5-6 7-8 9-12

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *