Глава 3-4

На исходе дня, когда морозное солнце спряталось за Кирпичный Утес и по свежему снегу поползли лилово-серые тени сумерек, в казарме зарокотал звонок. 3вонил часовой с вышки. Дежурный, выбежавший на крыльцо, посмотрел в сторону, куда показывала рука часового, и торопливо скрылся за дверью.
Из казарм, словно по тревоге, кто в шапке, кто без шапки, — выскакивали бойцы. Они смотрели вдоль улицы на приближавшихся всадников.
Впереди, осаживая разгоряченных коней, гарцевал выезжавший встречать на фланг новобранцев Торопов и сержант Пушкин. За ними, неуклюже подпрыгивая в седлах, и поминутно нарушая строй, ехали те, кого с нетерпением ждали на Стрелке.
Встречать новобранцев вышли не только пограничники. На улицу высыпали жители поселка: старики, женщины, дети. Они пристально вглядывались в бойцов, будто хотели отыскать родных и знакомых
Всадники въехали во двор заставы, начали спешиваться. Измотанные непривычным переходом по горам и тайге, чумазые и продрогшие, они растерянно топтались на месте, озирались по сторонам.
— Вот вы и дома! — обращаясь к прибывшим, сказал Торопов.
— Знакомьтесь со своими будущими боевыми товарищами, любите и жалуйте друг друг друга крепкой солдатской дружбой, вступайте нашу семью!
Новобранцы заулыбались, задвигались, начали знакомиться с коренными «стрелкинцами». Послышались шутки и смех. Гостеприимные хозяева принимали коней, помогали новичкам снимать с усталых плеч вешевые мешки, обняв, уводили в казарму.
Появился политрук. Представив его бойцам. Торопов распорядился:
— Устраивайте, ведите в баню, кормите, а я доложу коменданту о прибытии.
Торопов ушел в канцелярию.

В час ужина новобранцы собрались в столовой.  Разрумяненные, посвежевшие, они, весело переговариваясь, уплетали наваристый борщ. После скудненькой кухни, которой приходилось довольствоваться в учебном полку и в пути, заставский стол, уставленный тарелками с белым хлебом, капустой, огурцами, грибами и прочей снедью показался бойцам праздничным.
Повар Михеев, надевший по этому случаю новенькую куртку и сияющий белизной колпак, стоял в дверях и улыбался.
— Не стесняйтесь, хлопчики, не стесняйтесь, Кому потребуется добавок, скажите — я зараз устрою.Борща — полный котел. Так что, пожалуйста!
Щуплый,  светлоглазый новобранец Костя Слезкин, успевший разглядеть в окошко, прорезанное в кухню, огромное блюдо с пельменями, отодвинул опустевшую миску, громко сказал:
— Ох и хитрый же у нас повар! У самого на плите гора пельменей, а заставляет нажимать на боршец.
Слезкин, подражая повару, проговорил баском: — Ешьте, ешьте, хлопчики, борща — полный котел!
Ребята засмеялись. Старожилы переглянулись Зная повара, как человека, никогда никому и ни в чем не уступавшего, они ждали, что ответит Михеев.
Повар удивленно вскинул лохматые брови, оглядел Слезкина с ног до головы и, чуть помедлив, важно спросил:
— А как вас звать?
— Костя.
— А по фамилии?
— Слезкин.
Ожидая какого-то подвоха, Слезкин насторожился
— А какой у вас вес? — допытывался повар, ощупывая хитренькими глазами фигурку новобранца.
— До призыва был пятьдесят восемь   А что?
— А то, что солдат — не петух. У вас же петушиный вес. — Все захохотали. — Без борща солдат — не солдат, — продолжал серьезно повар — Ему и с конем не справиться и винтовка тяжелой покажется.
— А как вас звать?
В столовой стало тихо. Стрелкинцы отлично знали цепкость Михеева, а новобранцы — задиристость Слезкина.
— Меня зовут Иваном, а фамилия — Михеев. Вес — девяносто семь кило! — браво отрапортовал повар.
— И все от борща?
— Точно!
—  Солдат — не мамонт. Вы же передавите коню хребет и, не заметив, погнете винтовку.
За столом опять расхохотались.
— Вам нужно похудеть, а мне пополнеть, — важно проговорил серьезный Слезкин. — Посему прошу добавочки! — Он протянул пустую миску. Михеев заколыхался от смеха, хлопнул бойца ручищей по плечу и пошел на кухню.
— Люблю задиристых петушков, хоть я их частенько и поджариваю, — сказал он.
— А сегодня не удалось, — заметил кто-то.
— Этот больно тощий, колючий, — кивнул повар на Слезкина. — Сначала откормить нужно!
Все нравилось в этот вечер Косте Слезкину: и этот по-отцовски добродушный повар, и шутки, и смех новых товарищей, и избяное тепло столовой, и клубы пара над грудой пельменей. Все ему казалось уютным и домовитым, как у родной матери. Именно так он и представлял свой первый день на заставе…
…Еще мальчишкой грезил Костя о границе. В то время в горах Памира, в песках Кара-Кумов, в таежных дебрях Дальнего Востока, в лесах и на болотах Карелии часто раздавалось эхо винтовочных залпов и пулеметных очередей.
Слезкин с замиранием сердца читал в газетах о пограничных стычках, мечтал страстно о подвигах. С лихим эскадроном он носился по туркменским кишлакам, громя басмаческие шайки кровожадного курбаши Ибрагим-Бека, не раз ходил по следу вместе с знаменитым следопытом Карацупой, лежал вторым номером в пулеметном расчете прославленного Семена Лагоды.
Пожалуй, не было в государстве такой границы, где бы не служил Слезкин!

Когда разыгрались события в Испании, Костя стал интернационалистом. Он отличился в боях под Гвадалахарой, и легендарный генерал Лукач взял его в адъютанты.
Не обошлась без Слезкина и финская кампания. Вместе со своим дружком Васькой Новоскольцевым он собрался махнуть в лыжный батальон. Трудно сказать, как сложилась бы судьба Кости и Васьки, если бы на их пути не встали бдительные родители, успевшие вовремя вытолкать «добровольцев» из вагона.
Мечта о зеленой фуражке с фисташками не покидала Слезкина и в старших классах. Иногда, сидя за партой и витая в облаках, он нет-нет да и косил глаза на грудь. Однако на отвороте пиджачка, перешитого с отцовского плеча, кроме четырех оборонных значков, никаких других отличий не было. Костя с грустью вздыхал, утешая себя тем, что его время еше не пришло.
Но вот свершилось! Он — на границе. Даже не верилось!
Поужинав, Слезкин вышел на улицу и остановился, замер. Высокие горы, обступившие Стрелку, казались в темноте величественными и таинственными. И эти смутные очертания вершин, и неподвижные деревья, и низкие звезды в морозном небе, и поселок, припавший к земле, — все, казалось, сторожко всматривается и вслушивается в чужую темноту на чужой земле, которая притаилась всего лишь в сотне шагов.
«Край нашей земли, — изумленно думает Костя, — край государства! Шагни через невидимую черту, и будешь на чужбине… И ветер дохнул с той стороны какой-то враждебный…» Слезкин оглянулся и облегченно перевел дыхание, увидев десятки ползающих огненных точек: рядом курили боевые товарищи…

На другой день долговязый, рыжеватый Кукушкин выстроил новобранцев в казарме. Осматривая каждого придирчивым взглядом, он медленно, степенно, как и полагается старшине — третьему человеку на заставе, прошелся перед строем, остановился.
— Чья кровать? — спросил он строго.
— Моя! — Из строя вышел Морковкин.
—  Вы видно, веселый человек? Кровать-то хохочет!— И тут же, обращаясь к сержанту Желтухину, старшина потребовал:
— Командир отделения, сегодня же научите бойца, как правильно заправлять постель.
— А это чья?
— Моя! — ответил стоявший на правом фланге веснущатый боец.
— Сейчас же уберите «выползки»!
— Кукушкин показал на брюки, висевшие на спинке кровати. Боец козырнул и побежал исполнять приказание.
— Рядовой Слезкин, вы не в положении! Подтяните туже ремень…
Старшина шел вдоль шеренги, зорко осматривая бойцов.
— Кру-у-гом! — скомандовал он. Новобранцы повернулись.
—  Рядовой Абдурахманов, вы подтянуты, как черкес, а вот сапоги у вас спереди, как у деревенского щеголя, а сзади, как у дворника. Задники тоже любят ваксу… Рядовой Павлов, почему у вас ремень съехал на место, о котором неудобно говорить?
— Фу ты, язва сибирская! — шепнул Морковкин Слезкину.
—  Рядовой Морковкин, прекратите разговорчики в строю. Для начала получите пару нарядов вне очереди. Перед сном пойдете чистить картошку…
Отчитав новобранцев за непочтение к форме, старшина повел их в склад боепитания. Слезкин заволновался: наконец-то в руках у него будет настоящее оружие! Из-за этого ему и Кукушкин понравился и даже его строгость показалась приятной.
— Вот вам винтовочка, патроны к ней .. Вот гранаты… Вот вам златоустовская, с ударом на двадцать восемь килограммчиков шашка, — нахваливал Кукушкин, вынимая клинок из ножен. — Берегите как зеницу ока. Не подведет, все испытано на практике!
Костя нетерпеливо следил, как бойцы подходили к столику, расписывались, получали оружие, снаряжение и, довольные, становились опять в строй.
Но вот подошла очередь и Слезкина. От волнения у него даже в горле пересохло Облизывая пышущие губы, он сипло спросил:
— А нельзя ли, товарищ старшина, автоматик вместо этой штучки? — Костя кивнул на винтовку.—Уж больно длинна, того и гляди: зацепишься за ветку — и с седла долой!..
Кукушкин глянул на бойца острым глазом, встал на табуретку и потянулся к верхней полке стеллажа, на которой лежало несколько автоматов ППШ. Костя даже вспотел, наступил на ногу соседу, торжествующе подмигнул Морковкину: «Смелость города берет!»
Старшина вместо автомата подал пистолет в новенькой, скрипучей кобуре. Костя опешил.
— Берите, берите! — ехидно уговаривал Кукушкин.— Эта штука короче автомата!
Бойцы захохотали, кто-то насмешливо поддел:
— Ничего себе, схлопотал!.
Кукушкин вдруг стал суровым.
— Научитесь, товарищ Слезкин, сперва обращаться с трехлинейкой. И запомните: в русской армии не было еще солдата, который бы не потаскал эту «штучку» на плече. А автомат получите, когда дослужитесь до старшего наряда. Вот так! Пожалуйста. — подал он винтовку.
Сконфуженный Костя пристроился к товарищам. «Вечно суешься, куда не просят. Все люди как люди, а тебе — все не так, все чего-то особенного хочется», — мысленно обругал он себя. На душе стало скверно: он злился и на себя и на резковатого Кукушкина. Радость была отравлена.
Расставив оружие в пирамиды, бойцы пошли получать коней.
В длинной, приземистой конюшне было сумрачно. Узкие, продолговатые окна, заросшие толстым слоем изморози, почти не пропускали света. Приглядевшись, Слезкин увидел в станках, разделенных тяжелыми цимбалинами, рослых, упитанных коней. На перекладинах под потолком, поблескивая медью пряжек и блях, лежали кавалерийские седла. Несколько коней стояли оседланными. Слезкин тут же узнал, что это кони бойцов из тревожной группы. Они, как и их хозяева, находятся в боевой готовности и в любую минуту могут поскакать туда, где возникнет опасность.
«Вот это жизнь воинов!» — восхищенно подумал Слезкин, чувствуя, что раздражение его проходит и опять сердце волнуется радостно от встречи с границей.
В теплой конюшне пахло душистым сеном, конским потом, прелым навозом. Отовсюду доносилось неторопливое, мерное «хрум… хрум… хрум…».
— Показывайте, на каких конях ехали? — обратился Кукушкин к столпившимся в кучку войнам. Пограничники разбрелись по конюшне, отыскивая лошадей, которых получили в отряде от стрелкинцев, отправлявшихся на фронт.
— Моя! Вороная! — воскликнул Абдурахманов и нежно похлопал по горделивой шее лошади.
— А я, кажется, ехал, вот на этой, желтой, — неуверенно проговорил Морковкин.
Кукушкин огладил рыжую, с светловатым ремнем по хребту   кобылицу.
— Желтая! Такой масти не бывает. Это — каурая,— поправил он бойца.
Слезкин возбужденно бегал по конюшне, заглядывал во все станки, с опаской — как бы не лягнула — ощупывал некоторым коням холки.
— Не могу найти! — наконец воскликнул он в отчаянии. — Помню, на холке болтался клочок кожи.
— А-а, понятно! — засмеялся Кукушкин. — Это — красно-гнедая, с темноватым нависом и подпалинами? Слева тавро и шрам?
— Да, да! — поспешно согласился Слезкин, хотя и не знал, что такое «навис», «подпалина», «тавро». «Э, да чепуха! — решил он. — Важно, что есть шрам!»
— Жемчужина! — воскликнул Кукушкин Но Жемчужины не оказалось. Станок пустовал. На полу валялся клок сена, вдоль стены свисал привязанный к кольцу сыромятный недоуздок.
— Не любит, разбойница, стоять на привязи Посмотрите за конюшней. Овес, наверно, собирает… Дневальный! — гаркнул старшина. — Опять овес рассыпали? Дайте Слезкину пайку для приманки, помогите поймать!
Слезкин бросился ловить лошадь. Через минуту он появился в конюшне, понуро ведя за длинную челку тонконогую, медлительную кобылу. Она смиренно моргала синими глазами, облизывала шершавым языком мохнатые, в зеленой пленке губы. Слезкин, раздувая ноздри, с отвращением пихал ее в станок.
Кукушкин журавлем прошелся по конюшне, остановился, заложив за спину руки.
— Щетки, скребницы получите у дневального. Кормите, ухаживайте. Конь — лучший друг пограничника!— назидательно изрекал он  — Все довольны?
Слезкин, отвернувшись, кусал губы. Столько мечтать о статном, стремительном, как птица, скакуне, столько раз мысленно нестись в бешеном намете, сверкая беспощадным клинком, — и вдруг получить вислогубую, с рваной холкой кобыляку. А кличка «Жемчужина» —это ли не насмешка? Слезкин уже отчаянно ненавидел Кукушкина. Эта язва сибирская поддела его с пистолетом, а теперь подсудобила засыпающую на ходу клячу, годную только для пьяного Швейка.
— Чего кислый? — спросил Кукушкин. — Неужели кобылка не понравилась? Это же настоящая Жемчужина! Шрам на холке — след японской пули. Боевой конь! На таком только и гарцевать!
Слезкин чуть не заплакал от ярости. Он шумно засопел и со злостью толкнул локтем Жемчужину в бок…

…Вечером, после ужина, состоялся первый боевой расчет.
В казарме было почти темно. Единственная, с надколотым стеклом лампа-семилинейка, подвешенная к потолку, светила тускло. По стенам ползали, кривились тени пограничников.
Кукушкин четко отрапортовал о готовности бойцов нести охрану границы. Слезкин чувствует, как тело его наливается силой, а сердце веселой отвагой. Ему кажется, что он стал выше и шире в плечах. Он влюбленно смотрит на лихого Торопова, восхищается его властным голосом.
— В кордон Уда-хэ недавно прибыл взвод солдат, во главе с японским капитаном Ямагаси. Зачем? Нам пока неизвестно. Мы только знаем, что жандармы дважды появлялись на лесоразработках, что ведутся напротив Золотой речки. — Торопов показал на карту, повешенную в простенке. — Возможно, японцы замышляют какие-то карательные меры против китайцев-лесозаготовителей…
Пока Торопов говорил, Панькин внимательно осматривал строй.
Спокоен и, кажется, даже бесстрастен Кукушкин. Он, наверняка, лишь для приличия смотрит на начальника,   а сам прикидывает, как лучше организовать хозяйство заставы.
Как всегда задумчив и немного печален Пушин. Этот умный, красивый парень нравится Панькину больше всех. Панькин уважает Пушина за честность, скромность, за умение понимать людей. Такой не подведет. На него можно положиться.
Опытный охотник-сибиряк Павличенко покровительственно косится на почтительно замерших новобранцев.
Веселая улыбка блуждает по лицу инструктора служебного собаководства Петра Борзова.
Политрук хорошо знает ветеранов заставы. Не один год вместе с ним охраняли они границу, делили хлеб и соль, опасности и трудности.
А вот этих он еще совсем не знает. Панькин вглядывается в лица новобранцев, полные жадного любопытства и внимания. Бойцы напрягаются, стараясь во все вникнуть, но с первого раза это не так-то легко: жизнь границы сложна и запутана. Особенно привлекает Панькина подвижное, худое лицо Слезкина. Это лицо то хмурится, то восторженно светлеет от каких-то юных порывов, то бледнеет от волнения, и Панькин, ласково глядя на него, все понимает. Ведь это и с ним, с Панькиным, когда-то происходило…
— А возможно, усиление кордона связано с другими замыслами, — говорит начальник заставы. — Может быть, они опять задумали какую-нибудь провокацию. Несколько дней назад японцы обстреляли наряд товарища Борзова. — Новобранцы с восторженным удивлением посмотрели на сержанта. — Еще раньше, на участке первой комендатуры, они устроили засаду, хотели захватить наряд. Дело закончилось перестрелкой. После этого отряд охранял границу по усиленному варианту. Сегодня получен приказ о переходе на нормальный вариант. Но все равно будьте осторожны, зорко следите за сопредельной стороной. С прибытием пополнения наша застава стала боеспособней. Мы можем усилить охрану даже в обычные дни.
Торопов взял выписку из плана охраны и начал зачитывать состав нарядов на очередные сутки:

— Дежурным по заставе назначается сержант Пушин. Политрук Панькин и рядовой Абдурахманов — конный наряд для проверки следа на левом фланге, с 9 часов утра до 13 часов дня,— громко читал Торопов.
— Старшина Кукушкин и рядовой Кравченко — конный наряд для проверки следа на правом фланге, с 9 часов утра до 14 часов дня.
Слезкин, вытянув мальчишескую шею, затаил дыхание.
Назвав состав других нарядов и часовых по заставе, Торопов продолжал:
— Рядовые Слезкин и Морковкин назначаются дневальными по конюшне. Утром поедут в район Золотой речки за дровами.
Слезкин, умоляюще поглядывая то на начальника, то на политрука, по-школьному поднял руку и срывающимся голосом попросил:
—  Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? А нельзя ли пойти и мне в наряд на границу?
— А это и есть, товарищ Слезкин, граница. Для того, чтобы в любую минуту можно было дать отпор врагу, кони должны быть сыты… Дрова же нужны—вы сами понимаете для чего, — спокойно ответил лейтенант.
— Назначьте в конюшню другого. Пошлите меня на границу! — настойчиво прозвенел голос расстроенного Слезкина.
Торопов не выдержал, прикрикнул:
— Товарищ Слезкин! Прежде всего научитесь выполнять приказания! Что это за анархия? Где нет дисцип-лины — там нет бойца! Пойдете на фланг в последнюю очередь! — Торопов помолчал, а потом резко скомандовал:
Направо равняйсь!.. Смирно!..

— Что я конюх или возчик? — обиженно думал Костя. — То не скажи, то не сделай, не так встал, не так повернулся. Гроб с музыкой, черт возьми!»
Неожиданно для Слезкина Кукушкин низким, приятным голосом, запел:
Вставай,   проклятьем   заклейменный. Весь мир голодных и рабов!
Пограничники один за другим — сперва робко, потом все смелее и смелее — подхватывали слова великого гимна. Скоро казарма начала содрогаться от мощного, многоголосого солдатского хора. От этого пения досада рассеялась, и Слезкин опять почувствовал себя сильным и отважным.


Утром, едва забрезжил рассвет, Слезкин и Морковкин собрались в путь. Вдоволь намучившись с запряжкой лошадей,— обоим доводилось это делать впервые — они выехали со двора заставы. Слезкин, как старшим этого, не совсем обычного наряда, ехал впереди, за ним трусила лошадь Морковкина.
Упитанные обозные кони звонко цокали копытами по льду.  Закутавшись в полушубок, прижав локтем винтовку, Слезкин с любопытством поглядывал по сторонам.
Вот поравнялись с огромной, нависшей над Аргунью, каменной стеной. Это, судя по всему, тот самый Кирпичным Утес, именем которого назван поселок. От него до лесосеки на Золотой речке пять километров.
Костя повернулся на бок, запрокинул голову вверх. На вершине утеса, сбившись и кучку, маячило несколько маньчжурских кедров. Они то исчезали за каменистым карнизом, то вдруг появлялись вновь, похожие на маленьких шалунов-проказников, с любопытством выглядывавших из укрытия на дорогу. Отсюда, снизу, казалось, что снежные шапки, примостившиеся на макушках кедров, вот-вот свалятся и покатятся вниз, перепрыгивая с камня на камень.
Белые, словно в инее, облака скользили по небу так низко, что едва не задевали за утес.
Слезкин встал на колени, подстегнул вожжой коня и уверенный, что его никто не услышит, проговорил вслух:
— Ну и пусть по дрова, а едем-то по границе. Какой-никакой, а все же наряд! Значит, доверяет, раз послал старшим. — После размышлений Слезкин пришел к выводу, что начальник заставы прав. В конце концов, кому-то и дрова надо подвозить, и за конями ухаживать, и сеном обеспечивать.
Задумавшись, Костя забыл о своих обязанностях старшего. Когда он оглянулся, Морковкин уже отстал на полверсты. Он торопливо бегал вокруг лошади и что-то делал с упряжкой.
— Растяпа! — выругался старший наряда. — Вот и поохраняй с таким границу!
Когда    Морковкин    подъехал,  Слезкин    недовольно спросил:
— Чего у тебя там стряслось?
— Хомут рассупонился…
— Надо было крепче затягивать, — тоном знатока посоветовал он.В устье Золотой речки свернули в лес. По узкой, малопроторенной дорожке, шагая рядом с санями, поднялись на крутой косогор.
— Будем грузиться здесь, — сказал Костя, останавливаясь у крайнего штабеля.
Желая сделать все по-хозяйски, он показал Морковкину на толстую двухметровку, откатившуюся чуть в сторону.
— Как думаешь, осилим?
— Попробуем.
Изрядно попыхтев над погрузкой, Слезкин снял полушубок, небрежно бросил его коню на спину.
Закончив работу, он надел полушубок, сел на бревно, закурил. Морковкин подсел к нему, потянулся за махоркой. В лесу было тихо. Стройные лиственницы, кряжистые, разлапистые сосны, одинокие, промерзшие березки, окутанные сизоватой дымкой, изредка постреливали, нарушая лесную тишину коротким, трескучим эхо. Ядреный морозец освежал и взбадривал.Обратный путь оказался труднее. На гребне косогора зимник делал крутой поворот, подходя вплотную к обрывистому берегу горной речушки. Прозевай на мгновение — и полетишь на лед кубарем, вместе с санями и с грузом.  Начиная спуск, Слезкин  тревожно крикнул Морковкину:
— Держи коня под уздцы. Тронешься, когда я буду на Аргуни. Я свистну. Смотри в оба, а то перевернешься!
Слезкин медленно повел свою лошадь. Крутизна была так велика, что он порой скользил на валенках перед носом коня, упираясь руками в оглобли. Миновав поворот, Костя собирался уже прыгнуть в сани и пустить коня под уклон, как вдруг, разбрасывая снег, вынеслась повозка Морковкина. Слезкин не успел сообразить, что произошло. Катастрофа казалась неминуемой. Бросив вожжи, Слезкин покатился в сугроб. Лошадь Морковкина, словно поняв опасность столкновения, круто взяла вправо. Вывернув наизнанку упряжь и едва не свалив коня. повозка ударила боком в хвост Костиным саням и опрокинулась.
Лошадь Слезкина стрелой вылетела на Аргунь и остановилась в торосах, метрах в тридцати-сорока от линии границы.
Бледный Костя выкарабкался из сугроба, поставил сани товарища на дорогу, начал перепрягать лошадь. Появился Морковкин. Запорошенный снегом, он тяжело дышал.
— Ты соображаешь, что делаешь?  крикнул Костя. — Я же тебе говорил.
—Я начал пятиться, как ты сказал, а она и рванула под гору, будто   очумелая, —    оправдывался,   заикаясь, Морковкин.
— Позор! В первом же наряде провалились! — закричал Слезкин и вдруг неожиданно для себя размахнулся и дал Морковкину крепкую заретщину. Тот поскользнулся и полетел на лед речушки. Костя опомнился лишь тогда, когда Морковкин стал неуклюже  карабкаться наверх.
— Вылазь, хватит нюни распускать! протягивая руку, сказал Слезкин..
— Да… Ты бы попробовал! неизвестно что предлагая попробовать, процедил сквозь чубы Морковкин. Он считал себя так виноватым, что даже не обиделся на товарища.
— Где винтовка? — строго спросил Слезкин. Морковкин испуганно оглянулся,глаза его выкатились.
— Там! — прошептал он, показывая в сторону лесосеки.
— Вот шляпа! Беги скорее! — заорал Костя.Пока Морковкин бегал за винтовкой, Слезкин спустился на Аргунь. «А ведь начальник, если узнает о затрещине, всыплет за такое самоуправство!» — подумал он.
Сжимая окоченевшими пальцами винтовку, подбежал Морковкин. Лицо его сияло. Парень здорово перепугался: шутка ли — потерять оружие, да еще где — на границе!
— Заряжена? — спросил миролюбиво Слезкин. Морковкин отрицательно покачал головой.
— Сейчас же заряди!
Завизжали полозья. Пограничники двинулись на заставу. У Слезкнна на душе было паршиво. Он вдруг почувствовал, что ничего не умеет, ничего не знает. Ну что это за пограничник, если не смог как следует выполнить такое чепуховое задание, как привезти дрова? Разве такой растяпа может держать границу на замке? А что будет, если он ночью, в снежную бурю, столкнется с диверсантом? Тот, как миленький, ускользнет. Да еще товарища ударил. За такие проделки на «губу» запросто угодишь  Морковкин, конечно, не спустит, наябедничает—  Костя! — послышался заискивающий голос Морковкина. — Ты… того… не болтай о винтовке, а то ведь засмеют. Ты же меня дай бог как треснул, но я не собираюсь бегать к начальству. Ну и ты тоже…
Слезкин облегченно вздохнул, притворно нахмурился и строго сказал:
— Я тебе не девчонка! А оружие нужно беречь как зеницу ока  Ты — на границе. Ты — боец. Понял?…
ГЛАВЫ: 1-2 5-6 7-8 9-12

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *